Однажды утром, когда я был маленьким мальчиком, мы с дедушкой шли узкой дорогой, вившейся между полей, засеянных густой, косматой зелёной – кормовой травой, клевером и рожью. Солнце стало полегоньку припекать. Я сбросил сандалии и потопал босиком по бархатисто-мягкой, ещё присыпанной росой, но уже тёплой дороге. Земля щекотала ступни и щиколотки, с каждым моим шагом вскидывалась серебристыми облачками.
Потом я наблюдал за перепрыгивавшими через тропу с поля на поле кузнечиками, стрекочущими так звонко и ясно, что другой раз я не слышал своих и дедушкиных шагов. Наслушался я их вволю, и они мне наскучили.
Я стал присматриваться к сусликам. Выскочит на волю какой-нибудь хозяин норки, мордочкой повертит, увидит нас – и превращается в столбик, но глаза отчаянно сверкают на солнце. Поближе подойдёшь, иной мгновенно ныряет в своё надёжное убежище, а за ним – стрелой его хвостик; другой смельчак подпустит тебя чрезвычайно близко, повертит мордочкой и, воинственно распушив хвостик, убежит в траву.
Дальше мне представилось, что иду я один и мне захотелось летать. Я стал размахивать руками, подпрыгивать, поднимая голову к небу с его чистыми, яркими красками, жёлтым, созревшим солнцем. Я увлечённо размахивал руками, приплясывал на цыпочках и внезапно вспомнил, что со мной рядом идёт дедушка. Мне стало стыдно, я тайком взглянул на него. Он шёл чуть впереди и смотрел под ноги. «Какой хитрец, – подумал я. – Всё видел, но притворяется». Дедушка молчал. Он был мудрый человек, поэтому, наверное, и молчал: мудрецу не к лицу говорить обо всём, что он видел и знает.
Мы заметили вдалеке дым. Оказалось, горела свалка, на которую свозили мусор из близлежащих селений. Горела бумага, резина, опилки. Стоял крепкий запах гари. Чёрный и белый дым широко застилал лазоревое небо, крался к высокому солнцу. Дым, казалось мне, воздвигал стену между нами и бескрайним чистым полем, за которым угадывался лес. Стало грустно и досадно, что мы увидели свалку в чистом поле.
Мне показалось, что дедушка посмотрел на меня со своим неизменным прищуром, хотел что-то сказать, но только лишь поводил языком по нестриженому, уже завернувшемуся на губу белому усу, потом прочно сомкнул губы и молчком продолжил путь.
Сначала шли скоро. Когда же дым скрылся за бугром, усмирили ход. Присели на бревно отдохнуть. Дыма не было видно, но я чувствовал себя нехорошо. Прилегла трава, суслики не показывались, затаившись в норках; жгло пятки, роса превращалась в пар, который быстро пропадал.
Дедушка сказал, смахивая ладонью с красного лица змейку пота:
– Славно в поле.
– Ага, – не сразу отозвался я.
Мы молчали и слушали прилетевший из соснового леса ветер. Он вскидывал ввысь бабочек, невидимой гребёнкой расчёсывал косматые пряди зелёных полей. Впереди была прямая дорога, которая входила в лес и пропадала в нём, прячась от зноя между высоких, раскидистых сосен. Почему-то ни о чём не хотелось думать, а просто сидеть и смотреть вдаль. В сердце установился грустный покой. И незаметно ко мне пришло новое, раньше не посещавшее меня чувство понимания всего того, что я видел, – и дороги, и неба, и леса, и солнца, и дедушки, и ветра, и самого себя.
– Вот так я хочу, мои родные, чтобы было в жизни каждого человека, – неожиданно сказал дедушка.
Я, разморённый зноем и захваченный новыми ощущениями и чувствами, не понял, что он сказал и зачем.
– Что, дедушка?
– Я, внук, когда-то не признавал, что в жизни должно быть так. Теперь понял, и в душе стало светлее.
– Как, дедушка, так? – спросил я.
– Я старый, скоро, поди, умру, – сказал он, помолчав. – А вам, моим детям, внукам и правнукам, жить да жить.
Дедушка стал потирать свои мозолистые загорелые ладони, и я понял, что он волнуется.
– Любите, крепко любите эту землю. Она – ваша. Вы обязательно должны быть на ней счастливы. А иначе зачем столько моих товарищей, земляков полегло на войне, зачем страдали люди, боролись за лучшую жизнь.
Он закрыл глаза, вздохнул и какое-то время молчал, глубоко вдыхая горячий воздух полей и лесов.
– Мало ты у нас бываешь, Пётр. В городе что за жизнь? Маета! – потрепал он мои волосы. – Ну, айда к Ангаре! Она, матушка, поди заждалась нас...
Художник: Анастасия Ченских
Потом я наблюдал за перепрыгивавшими через тропу с поля на поле кузнечиками, стрекочущими так звонко и ясно, что другой раз я не слышал своих и дедушкиных шагов. Наслушался я их вволю, и они мне наскучили.
Я стал присматриваться к сусликам. Выскочит на волю какой-нибудь хозяин норки, мордочкой повертит, увидит нас – и превращается в столбик, но глаза отчаянно сверкают на солнце. Поближе подойдёшь, иной мгновенно ныряет в своё надёжное убежище, а за ним – стрелой его хвостик; другой смельчак подпустит тебя чрезвычайно близко, повертит мордочкой и, воинственно распушив хвостик, убежит в траву.
Дальше мне представилось, что иду я один и мне захотелось летать. Я стал размахивать руками, подпрыгивать, поднимая голову к небу с его чистыми, яркими красками, жёлтым, созревшим солнцем. Я увлечённо размахивал руками, приплясывал на цыпочках и внезапно вспомнил, что со мной рядом идёт дедушка. Мне стало стыдно, я тайком взглянул на него. Он шёл чуть впереди и смотрел под ноги. «Какой хитрец, – подумал я. – Всё видел, но притворяется». Дедушка молчал. Он был мудрый человек, поэтому, наверное, и молчал: мудрецу не к лицу говорить обо всём, что он видел и знает.
Мы заметили вдалеке дым. Оказалось, горела свалка, на которую свозили мусор из близлежащих селений. Горела бумага, резина, опилки. Стоял крепкий запах гари. Чёрный и белый дым широко застилал лазоревое небо, крался к высокому солнцу. Дым, казалось мне, воздвигал стену между нами и бескрайним чистым полем, за которым угадывался лес. Стало грустно и досадно, что мы увидели свалку в чистом поле.
Мне показалось, что дедушка посмотрел на меня со своим неизменным прищуром, хотел что-то сказать, но только лишь поводил языком по нестриженому, уже завернувшемуся на губу белому усу, потом прочно сомкнул губы и молчком продолжил путь.
Сначала шли скоро. Когда же дым скрылся за бугром, усмирили ход. Присели на бревно отдохнуть. Дыма не было видно, но я чувствовал себя нехорошо. Прилегла трава, суслики не показывались, затаившись в норках; жгло пятки, роса превращалась в пар, который быстро пропадал.
Дедушка сказал, смахивая ладонью с красного лица змейку пота:
– Славно в поле.
– Ага, – не сразу отозвался я.
Мы молчали и слушали прилетевший из соснового леса ветер. Он вскидывал ввысь бабочек, невидимой гребёнкой расчёсывал косматые пряди зелёных полей. Впереди была прямая дорога, которая входила в лес и пропадала в нём, прячась от зноя между высоких, раскидистых сосен. Почему-то ни о чём не хотелось думать, а просто сидеть и смотреть вдаль. В сердце установился грустный покой. И незаметно ко мне пришло новое, раньше не посещавшее меня чувство понимания всего того, что я видел, – и дороги, и неба, и леса, и солнца, и дедушки, и ветра, и самого себя.
– Вот так я хочу, мои родные, чтобы было в жизни каждого человека, – неожиданно сказал дедушка.
Я, разморённый зноем и захваченный новыми ощущениями и чувствами, не понял, что он сказал и зачем.
– Что, дедушка?
– Я, внук, когда-то не признавал, что в жизни должно быть так. Теперь понял, и в душе стало светлее.
– Как, дедушка, так? – спросил я.
– Я старый, скоро, поди, умру, – сказал он, помолчав. – А вам, моим детям, внукам и правнукам, жить да жить.
Дедушка стал потирать свои мозолистые загорелые ладони, и я понял, что он волнуется.
– Любите, крепко любите эту землю. Она – ваша. Вы обязательно должны быть на ней счастливы. А иначе зачем столько моих товарищей, земляков полегло на войне, зачем страдали люди, боролись за лучшую жизнь.
Он закрыл глаза, вздохнул и какое-то время молчал, глубоко вдыхая горячий воздух полей и лесов.
– Мало ты у нас бываешь, Пётр. В городе что за жизнь? Маета! – потрепал он мои волосы. – Ну, айда к Ангаре! Она, матушка, поди заждалась нас...
Художник: Анастасия Ченских